Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.
Подернулась тиной беларуская мешанина.
И вылезло
из-за спины националиста
мурло

бухгалтера-мещанина.

(Меня не поймаете на слове,
я вовсе не против бухгалтерского сословия.
Бухгалтерам
без различия классов и сословий
мое славословие.)
Со всех необъятных беларуских нив,
с первого дня беларуского Возрождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все «оппозиционные» учреждения.

Намозолив от двадцатилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне —
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену,
за телевизором прозябающую, глядя,
говорит,
от отчетов в Москву разморясь:
«Спадарыня Надя!
К празднику прибавка —
24 тыщи.
Тариф.
Эх,
и заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать
как коралловый риф!»
А Надя:
«А мне с портретами долларов.
Без франклинов нынче не покажешься в свете!
За что
сегодня
буду отдыхать я
после заседания в очередном Оргкомитете?!»
На стенке Кастусь.
Рамочка а́ла.
На «Мужыцкой правде» лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.

Кастусь со стенки смотрел, смотрел…
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.

Страшней Муравьева с Суворовым обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните —
чтоб национализм
канарейками не был побит!»